Авторы: Шохруххон Бехзодий и Сарварбек Тураев, студенты УМЭД, стажёры ИПМИ
Соединённые Штаты Америки сохраняют статус наиболее мощного государства в современной международной системе по совокупности ключевых параметров. Военный бюджет страны в 2025 году составил около 850 миллиардов долларов, что превышает совокупные расходы следующих девяти государств мира. США располагают приблизительно 750 военными базами за рубежом, обладают единственным в мире авианосным флотом, способным одновременно действовать во всех океанах, а также вооружёнными силами с развитой логистической инфраструктурой, обеспечивающей возможность глобальной проекции силы.
Вместе с тем данная концентрация ресурсов актуализирует фундаментальный вопрос: по какой причине государство, обладающее столь значительным военным и экономическим потенциалом, систематически не достигает заявленных стратегических целей?
Утрата Соединёнными Штатами части глобального влияния обусловлена не столько усилением конкурентов, сколько внутренней неспособностью конвертировать имеющийся потенциал в устойчивые стратегические результаты. Данная проблема носит институциональный характер и воспроизводится вне зависимости от партийной принадлежности администрации. Военная мощь нередко применяется вне рамок целостной политической стратегии; экономическое давление подрывает те зависимости, которые ранее обеспечивали устойчивость американского влияния; дипломатические обязательства утрачивают предсказуемость, снижая уровень доверия со стороны партнёров. Союзнические отношения, традиционно выступавшие мультипликатором американской силы, трансформируются в асимметричные модели взаимодействия, всё чаще воспринимаемые как принуждение. Одновременно внутренняя политическая система, характеризующаяся ограниченной способностью к обеспечению стратегической преемственности, делает долгосрочные обязательства США структурно ненадежными.
С начала 2000-х годов Соединённые Штаты осуществили ряд масштабных военных операций в Афганистане, Ираке, Ливии и Сирии. Совокупные прямые расходы на данные конфликты превысили несколько триллионов долларов. Их результаты демонстрируют воспроизводящую закономерность: Афганистан в кратчайшие сроки после вывода американских войск вернулся под контроль движения «Талибан»; Ирак трансформировался в пространство усиленного иранского влияния, во многом возросшего вследствие американского вмешательства; Ливия распалась на конкурирующие вооружённые формирования; Сирия длительное время оставалась де-факто разделённой между внешними акторами, включая Россию, Иран и Турцию.
Данная закономерность не может быть объяснена исключительно тактическими просчетами или неблагоприятным стечением обстоятельств и, следовательно, носит структурный характер. Американские вооружённые силы демонстрируют высокую эффективность на оперативно-тактическом уровне, обеспечивая быстрое достижение военных целей, включая нейтрализацию противника и контроль над территорией. Однако военная победа и политическая стабилизация представляют собой принципиально различные задачи. Военная сила способна разрушать государственные институты, но не обеспечивает их устойчивого воспроизводства. Именно это противоречие системно проявляется в каждом из указанных конфликтов.
Существенное значение имеет правовое измерение данной проблемы. Конституционная модель США изначально предполагала разделение полномочий в сфере применения силы между законодательной и исполнительной ветвями власти: Конгресс наделен правом объявления войны, тогда как президент осуществляет ее ведение. Однако на практике данная система претерпела значительную трансформацию.
Ключевым этапом стала Резолюция о военных полномочиях 1973 года, принятая по итогам войны во Вьетнаме с целью восстановления контроля Конгресса над решениями о применении силы. Резолюция предусматривала обязанность президента прекратить несанкционированные военные действия в течение 60 дней при отсутствии одобрения Конгресса. Несмотря на формальную институциональную логичность, данный механизм был последовательно нивелирован посредством правовых интерпретаций, выработанных администрациями обеих партий.
Администрация Рейгана квалифицировала удары по иранским судам в Персидском заливе (1987–1988 гг.) как «единичные события», не подпадающие под действие резолюции. Администрация Обамы утверждала, что продолжительные бомбардировки Ливии не относятся к категории «боевых действий» в её формально-юридическом смысле. Администрация Байдена обосновывала военную кампанию против хуситов в Йемене отсутствием необходимости санкции Конгресса, ссылаясь на характер угрозы. Таким образом, каждая последующая администрация не отменяла, а расширяла интерпретационные рамки, сформированные предшественниками, что привело к кумулятивной трансформации институциональной практики.
В результате сформировалась система, в рамках которой инициирование военных действий возможно без парламентских дебатов, без четкого определения критериев успеха и без институционализированной ответственности за результат. Проблема, таким образом, заключается не в действиях отдельных политических акторов, а в постепенной трансформации институциональной архитектуры, изначально предназначенной для обеспечения взвешенности решений в сфере применения силы.
Данная институциональная конфигурация предопределяет характер практических результатов. Военные кампании, начинаемые в условиях ограниченного политического консенсуса и отсутствия четко сформулированных стратегических целей, с высокой вероятностью характеризуются низкой управляемостью, затрудненным завершением и отсутствием системной постконфликтной рефлексии. Именно такие характеристики демонстрирует совокупный опыт американских интервенций последних двух десятилетий.
На протяжении большей части послевоенного периода Соединённые Штаты обосновывали свое глобальное присутствие концепцией, выходящей за рамки чистого национального интереса. Либеральный международный порядок, архитектором которого выступил Вашингтон, строился на допущении, что открытые рынки, многосторонние институты и система коллективной безопасности отвечают интересам как США, так и их партнёров. Эта взаимовыгодная логика обеспечивала американскому лидерству определённую степень легитимности в глазах остального мира.
Нынешний подход разрывает с этой традицией принципиально. Внешняя политика США все отчетливее строится по модели, которую можно охарактеризовать как «трансакциональный экстрактивизм», где каждое международное взаимодействие оценивается с точки зрения того, что Вашингтон получает немедленно, а не того, какой долгосрочный стратегический порядок оно поддерживает. Союзники воспринимаются не как партнеры по системе коллективной безопасности, а как должники, обязанные платить за предоставляемую защиту. Международные институты рассматриваются преимущественно как ограничения, а не как инструменты. Многосторонние форматы заменяются двусторонними переговорами, где структурное превосходство США гарантирует асимметричный результат.
Необходимо сделать существенную оговорку. Критика прежней мультилатеральной модели не лишена оснований. Глобальные климатические механизмы систематически не достигали заявленных целей при нарастающих выбросах. ВТО оказалась не способна дисциплинировать субсидиарную политику Китая. МАГАТЭ не предотвратило ядерную экспансию Ирана и Северной Кореи. Ставка 1990-х и 2000-х годов на то, что глубокая интеграция Китая в мировую экономику трансформирует его политическое поведение, обнаружила свою стратегическую наивность. В этом смысле запрос на переосмысление международной архитектуры имеет под собой реальные основания.
Вместе с тем существует принципиальная разница между реформой инструментов и их уничтожением. Институты, альянсы и нормы, которые США выстраивали в течение восьми десятилетий, представляли собой не бремя, а мультипликатор американской силы. Они позволяли Вашингтону формировать международную повестку, не прибегая всякий раз к прямому принуждению. Отказываясь от этих инструментов ради краткосрочных тактических выгод, США не освобождают себя от ограничений, но добровольно демонтирует архитектуру собственного влияния.
III. Эрозия альянсов и ослабленная дипломатия
Совокупная мощь альянсной системы США исторически значительно превосходила то, что страна могла достичь в одностороннем порядке. НАТО, двусторонние соглашения о безопасности в Азиатско-Тихоокеанском регионе, партнёрства на Ближнем Востоке, и всё это формировало глобальную сеть, обеспечивающую Вашингтону постоянное присутствие, разведывательный обмен, логистическую поддержку и политическую легитимность в масштабах, недостижимых для любого конкурента.
Нынешний вектор взаимодействия с союзниками разрушает эту модель. Вопрос распределения расходов внутри НАТО был переформулирован из дискуссии о совместной ответственности в ультиматум: платите больше, или мы пересмотрим свои обязательства. Подобный язык трансформирует союз коллективной безопасности в нечто, напоминающее систему коммерческого покровительства, где защита предоставляется в обмен на финансовый взнос, а не на основе общих ценностей и стратегических интересов.
Последствия не заставили себя ждать. Канада, связанная с США наиболее глубокими торговыми, разведывательными и оборонными связями в западном мире, открыто переориентирует свою внешнеэкономическую стратегию. Нынешнее правительство взяло курс на диверсификацию торговых партнеров, заключило новые соглашения с Индонезией и Индией, а также предприняло дипломатическое сближение с Пекином. Это не идеологический разрыв. Это прагматическая реакция государства, убедившегося в ненадежности своего главного партнера.
Европа демонстрирует аналогичную динамику. Государства НАТО действительно наращивают оборонные расходы, и с 2019 года их совокупный объем вырос более чем на 100%, главным образом за счет стран восточного фланга. Однако это наращивание не является выражением доверия к американским гарантиям, а ответом на их очевидную ненадежность. Европейские правительства вооружаются, поскольку не могут позволить себе рассчитывать на Вашингтон.
На дипломатическом фронте картина не лучше. По Украине обещание завершить войну за 24 часа обернулось более чем годом безрезультатных переговоров, в ходе которых США периодически занимали позиции, объективно совпадавшие с российскими требованиями. В феврале 2025 года Вашингтон проголосовал совместно с Москвой в ООН по резолюциям, связанным с вторжением России. По Газе США шесть раз применили право вето в Совете Безопасности против резолюций о прекращении огня при продолжавшихся боевых действиях и подтвержденном голоде в анклаве. Январское перемирие 2025 года рухнуло в течение нескольких недель после того, как Израиль возобновил удары.
Иранский кейс заслуживает отдельного разбора. В 2015 году СВПД работало: Иран демонтировал две трети центрифуг, вывез 98% обогащенного урана и открыл объекты для инспекций МАГАТЭ. В 2018 году США в одностороннем порядке вышли из соглашения. К марту 2025 года Иран накопил свыше 275 кг урана, обогащенного до 60%, что при дальнейшем обогащении достаточно для нескольких ядерных зарядов. Переговоры, начатые в апреле 2025 года, зашли в тупик. США требовали полного прекращения обогащения, Иран отказывался. В июне 2025 года операция «Полуночный Молот» уничтожила ключевые объекты в Фордо, Натанзе и Исфахане. Однако иранские запасы высокообогащенного урана, по всей видимости, были заблаговременно вывезены, и их местонахождение неизвестно до сих пор.
28 февраля 2026 года последовала операция «Эпическая Ярость», в ходе которой был убит верховный лидер Ирана Хаменеи, уничтожены ракетные производства, флот и объекты двойного назначения. Тактически операция достигла заявленных целей. Стратегически она создала принципиально новую проблему: государство, чья ядерная инфраструктура разрушена, но чьи знания и мотивация сохранены и теперь подкреплены экзистенциальной необходимостью получить сдерживающий потенциал любой ценой.
Заключительная логика всех трех кейсов одна: США входили в каждую ситуацию с максимальным потенциалом давления и выходили из нее с худшим результатом, чем был на входе.
Анализ американской внешнеполитической дисфункции был бы неполным без рассмотрения ее внутриполитических детерминант. Несколько взаимосвязанных структурных процессов подрывают способность США проводить последовательную международную политику вне зависимости от персонального состава конкретной администрации.
Первый – глубокая партийная поляризация, которая делает стратегическую преемственность практически недостижимой. Разрыв между внешнеполитическими курсами сменяющих друг друга администраций настолько велик, что союзники вынуждены пересматривать долгосрочные расчеты при каждой смене Белого дома. Международное соглашение, заключенное одним президентом, может быть денонсировано его преемником на первой неделе правления. Именно так произошло со СВПД в 2018 году и с Парижским климатическим соглашением. Показательно, что внутри самой Республиканской партии сложился заметный разрыв между традиционным консервативным интернационализмом и нынешним курсом администрации. Ряд сенаторов-республиканцев публично выражал обеспокоенность свертыванием поддержки Украины и ослаблением позиций США в НАТО, однако партийная дисциплина в условиях второго срока Трампа оказалась достаточно жёсткой, чтобы подавить это инакомыслие на уровне реальных голосований.
Второй процесс – нарастающее общественное недовольство, которое с 2025 года приобрело организованные формы. Движение «No Kings» стало одним из наиболее масштабных явлений гражданского протеста в новейшей истории США. Первая волна прошла 14 июня 2025 года. По оценкам организаторов, в акциях приняли участие от четырёх до шести миллионов человек в более чем 2100 городах. Вторая волна в октябре 2025 года охватила около 2700 локаций по всей стране, собрав по различным оценкам от пяти до семи миллионов участников. Третья прошла 28 марта 2026 года уже на фоне войны с Ираном и продолжающихся массовых депортаций и была анонсирована организаторами как крупнейший ненасильственный день действий в американской истории. Само название движения отражало суть претензий: протестующие апеллировали к основополагающему принципу американской государственности, согласно которому власть принадлежит народу, а не должностному лицу, присвоившему себе монархические полномочия. Примечательно, что третья волна протестов была прямо направлена против войны с Ираном, редкий случай, когда внутриполитическое инакомыслие оказалось напрямую связано с конкретной внешнеполитической операцией.
Эти процессы взаимно усиливают друг друга. Поляризация исключает стратегическую преемственность. Общественное недовольство сужает внутриполитический мандат на глобальное лидерство. В совокупности они свидетельствуют о том, что беззубость американского хищника имеет преимущественно системное, а не персональное происхождение. Она встроена в институциональную архитектуру американской политики, поэтому не исчезнет со сменой одной администрации.
Заключение
Соединённые Штаты располагают наибольшим совокупным потенциалом силы в современной международной системе, однако демонстрируют устойчивую неспособность конвертировать данный потенциал в долгосрочные стратегические результаты. Разрыв между ресурсной базой и фактическими исходами носит не случайный, а структурно обусловленный характер.
Этот разрыв формируется на пересечении ряда взаимосвязанных дефицитов: подмены стратегического целеполагания транзакциональной логикой принятия решений; эрозии мультипликаторов влияния, представленных союзами и международными институтами; применения экономических инструментов в режиме, стимулирующем диверсификацию зависимостей; снижения уровня дипломатического доверия в ключевых зонах конфликтного взаимодействия; а также отсутствия внутриполитической архитектуры, обеспечивающей стратегическую преемственность.
При этом текущая динамика не свидетельствует о необратимом упадке. Соединённые Штаты сохраняют уникальные структурные преимущества, включая географическую защищённость, развитую технологическую базу, контроль над ключевыми элементами глобальной финансовой системы и военный потенциал, превосходящий возможности любого отдельного конкурента. Соответственно, проблема заключается не в утрате потенциала, а в способности формировать политико-институциональные механизмы, обеспечивающие его эффективную реализацию.
В случае сохранения существующей траектории международная система будет адаптироваться за счет перераспределения предсказуемости и надежности в пользу альтернативных центров силы. В таких условиях даже при сохранении материального превосходства актор, демонстрирующий ограниченную способность к последовательной реализации стратегии, утрачивает функцию системообразующего элемента и перестаёт определять параметры функционирования международной среды.
* Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.
