На фоне продолжающихся военных ударов на Ближнем Востоке с участием Ирана, США и Израиля, Южная Азия сталкивается с собственным скрытым конфликтом. На общей границе Афганистан и Пакистан остаются вовлечёнными в затяжное противостояние. Трансграничная динамика В конце 2025 – начале 2026 года отношения между Афганистаном и Пакистаном вступили в более нестабильную фазу, характеризующуюся переходом от эпизодических приграничных инцидентов к более устойчивой и прямой военной конфронтации. Хотя напряжённость вдоль так называемой линии Дюранда исторически являлась повторяющимся элементом двустороннего взаимодействия, текущая динамика свидетельствует о качественной трансформации в сфере безопасности. Эскалация на афгано-пакистанской границе обусловлена совокупностью факторов: ростом трансграничной активности боевиков, изменением подходов Пакистана к обеспечению национальной безопасности, ограниченной управляемостью афганской территории, а также отсутствием устойчивых дипломатических каналов урегулирования. В результате двусторонние отношения всё в большей степени определяются логикой силового реагирования, а применение военных инструментов постепенно превращается в допустимый механизм давления. Ключевым источником нестабильности остаётся деятельность боевиков группировки «Техрик-е-Талибан Пакистан». После прихода талибов к власти в Афганистане в 2021 году интенсивность атак на территории Пакистана возросла, при этом основными целями часто становятся объекты силовых структур в приграничных районах. Пакистанская сторона неоднократно выражала обеспокоенность использованием афганской территории в качестве пространства для укрытия, вербовки и логистической координации боевиков. В свою очередь, афганские власти отвергают обвинения в причастности и рассматривают трансграничные удары как нарушение государственного суверенитета. Подобный обмен обвинениями сузил пространство для конструктивного диалога и осложнил усилия по восстановлению доверия. Недавняя эскалация Крупный террористический акт в Исламабаде в последние недели стал переломным моментом, усилив внутриполитическое давление на руководство Пакистана и ускорив переход к превентивной силовой стратегии сдерживания. В этих условиях пакистанская сторона всё чаще рассматривает возможность нанесения ударов по инфраструктуре вооружённых группировок за пределами собственной территории. С конца 2025 года военная активность вдоль афгано-пакистанской границы последовательно нарастает. В 2025 году в Пакистане было зафиксировано 699 террористических атак, в результате которых погибли 1 034 человека, что на 34% и 21% соответственно превышает показатели 2024 года. Ракетные удары Пакистана по предполагаемым позициям ТТП в восточных провинциях Афганистана сопровождались ответными действиями афганских вооружённых формирований против пакистанских пограничных объектов. Столкновения 26–27 февраля обозначили переход к фазе открытого вооружённого противостояния: приграничные инциденты в районе Куррам переросли в масштабные боевые действия с применением тяжёлых вооружений, беспилотников и переброской дополнительных сил. Одновременно конфликт сопровождается интенсивным информационным противоборством: стороны публикуют противоречивые данные о потерях и результатах операций, стремясь закрепить выгодную политическую интерпретацию событий. Представители Талибан заявляли о значительных потерях пакистанской армии и захвате военных объектов, тогда как Исламабад сообщил о гибели двух военнослужащих и ликвидации 36 боевиков. Позднее пакистанская сторона заявила о росте потерь противника до 72 убитых и более 120 раненых, а также сообщила об уничтожении 16 пограничных постов и захвате вооружения, что отражает продолжающуюся информационную борьбу и взаимное завышение показателей. Расширение столкновений на ряд восточных афганских провинций, а также заявления о подготовке масштабных операций указывают на высокий уровень централизованного управления военной активностью. Сложившаяся ситуация привела к закреплению практики регулярного применения силы как устойчивого элемента двусторонних отношений, что повышает вероятность затяжного конфликта низкой интенсивности. Параллельно с военной эскалацией наблюдается деградация политического диалога. Пакистан обвиняет афганские власти в неспособности или нежелании ограничивать деятельность антипакистанских вооружённых группировок, тогда как Кабул рассматривает удары Пакистана как нарушение суверенитета и форму внешнего давления. Взаимные публичные обвинения, включая заявления о связях с международными террористическими структурами, дополнительно подрывают доверие и снижают эффективность дипломатических каналов предотвращения кризисов. Реакция внешних акторов Международные игроки заняли сдержанную позицию. Согласно заявлениям Белого дома, США признают право Пакистана на самооборону от террористических угроз, одновременно возлагая ответственность на афганские власти за предотвращение использования своей территории для трансграничных атак. Вдобавок, МИД России продолжает характеризовать происходящее как проявление сохраняющейся военно-политической нестабильности в Афганистане. Подобные позиции фактически обеспечивают ограниченную легитимацию применения силы при недостаточном стимулировании механизмов быстрой деэскалации. Риски эскалации Эскалация афгано-пакистанского противостояния может создать долгосрочные системные риски для Центральной Азии. Усиление вооружённого конфликта между Кабулом и Исламабадом снижает способность афганских властей обеспечивать внутреннюю безопасность, создавая условия для возможного перераспределения радикальных группировок в северном направлении. Продолжение конфликта повышает уязвимость трансрегиональных инфраструктурных инициатив, включая проекты трансафганской транспортной связанности, рассматриваемые странами региона как ключевой элемент диверсификации внешнеэкономических маршрутов и выхода к портам Индийского океана. Дестабилизация приграничных районов может привести к задержкам реализации этих проектов и росту их политических и страховых рисков. Гуманитарное измерение остаётся критически важным. Расширение боевых действий способствует росту числа перемещённых лиц, ухудшению социально-экономической ситуации в Афганистане и потенциальному усилению миграционного давления на соседние государства Центральной Азии. Дополнительной угрозой становится постепенная милитаризация южного стратегического периметра региона. Закрепление практики трансграничных ударов и регулярных военных операций формирует устойчивую зону нестабильности в непосредственной близости от границ Центральной Азии. Наконец, существует риск усиления вовлечённости внешних акторов. Их участие в процессах стабилизации либо поддержке отдельных сторон способно трансформировать локальный конфликт в более широкое региональное противостояние, косвенно затрагивающее интересы государств Центральной Азии. Таким образом, текущая динамика афгано-пакистанских отношений указывает на устойчивую тенденцию к силовой конфронтации при ограниченных возможностях дипломатического урегулирования. Сочетание трансграничного терроризма, стратегического недоверия и допустимости военных раакций формирует предпосылки для продолжительной нестабильности на южных рубежах Евразии. Ключевым фактором дестабилизации остаётся деятельность группировки Техрик-е-Талибан Пакистан, а также взаимные обвинения сторон в использовании территории друг друга для организации трансграничных атак. Одновременно ослабление дипломатических механизмов и усиление внутриполитического давления на руководство Пакистана способствуют переходу к более активной стратегии превентивных военных действий вдоль Линия Дюранда. В совокупности эти тенденции формируют устойчивую зону нестабильности, способную оказывать долгосрочное влияние на безопасность Центральной Азии, реализацию трансафганских инфраструктурных проектов и развитие региональной экономической связанности. При сохранении текущей динамики наиболее вероятным сценарием представляется продолжительный конфликт низкой интенсивности, сопровождающийся периодическими фазами эскалации. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Автор: Довуд Усмонов, студент УМЭД, стажёр ИПМИ Введение. Либерально-демократическая партия (ЛДП) во главе с премьер-министром Санаэ Такаити одержала на досрочных выборах в Нижнюю палату парламента Японии беспрецедентную победу, крупнейшую с момента основания партии в 1955 году. Расширенный институциональный мандат позволяет правящей партии реализовывать свою политику, игнорируя слабость оппозиции. Победа во многом ассоциируется с высоким уровнем общественного доверия и поддержки Такаити и эффективной мобилизационной кампанией. Также, внешнеполитический курс кабинета Такаити, ориентированный на технологический суверенитет и усиление безопасности, создаёт предпосылки для более активного присутствия Японии в Евразии, включая Центральную Азию. Для региона это означает потенциальное расширение инвестиционного, энергетического и технологического сотрудничества. В частности, для Узбекистана открываются возможности углубления взаимодействия в сфере атомной и возобновляемой энергетики, цифровой трансформации и инфраструктурной модернизации. Результаты выборов. Результаты выборов показывают сильную общественную поддержку и доверие премьер-министру, а также слабость оппозиции, фактически утратившей возможность влиять на принятие законопроектов. Нижняя палата обладает приоритетом в законодательном процессе и может блокировать инициативы верхней палаты. Кроме того, ЛДП получает контроль над парламентскими комитетами, что обеспечивает институционально расширенный коридор для реализации фискальной, технологической и оборонной повестки.  В Палате представителей ЛДП получила 316 из 465 мандатов, обеспечив более двух третей мест при том, что до выборов располагала лишь 198 мандатами. Масштаб успеха оказался настолько значительным, что партия была вынуждена уступить 14 мандатов представителям оппозиции. Главная оппозиционная партия, в свою очередь, получила лишь 49 мандатов вместо прежних 167. Особое значение придает победа в зоне Большого Токио, где проживает более четверти населения страны, ведь оппозиция смогла провести лишь одного депутата. Таким образом, ЛДП обеспечила доминирование не только в провинции, но и в наиболее экономически развитом и политически чувствительном ядре японского электората. Кроме того, 9 февраля Такаити заявила о полной решимости настойчиво работать над созданием условий для проведения национального референдума по пересмотру конституции в кратчайшие сроки и намерении представить проект отмены потребительского налога на продукты питания к лету, что ударит по гос.бюджету. Фискальная политика Такаити. Администрация Такаити продвигает концепцию «ответственной и активной фискальной политики», позиционируя её как инструмент стимулирования экономического роста и укрепления устойчивости государственных финансов. Вместе с тем финансовые рынки отреагировали на заявленный курс повышением долгосрочных процентных ставок и ослаблением иены, что указывает на сохраняющиеся сомнения относительно фискальной траектории. Существенные риски связаны прежде всего с инициативой о двухлетнем обнулении налога на продукты питания, ежегодная стоимость которой оценивается примерно в 5 трлн иен. Возникают вопросы об источниках компенсации выпадающих доходов без увеличения дефицитного финансирования, а также о реалистичности возврата налоговой ставки по истечении заявленного периода. Параллельно ЛДП заявляет о стратегических «инвестициях в кризисное управление» и экономическом росте в 17 приоритетных направлениях, включая искусственный интеллект, полупроводники, космическую отрасль и судостроение. Предполагается, что ускорение роста приведет к увеличению налоговых поступлений и оздоровлению государственных финансов, но сохраняются вопросы о точности оценки экономической отдачи таких вложений, механизмах мониторинга их эффективности и способности обеспечить бюджетную дисциплину при сохранении масштабных расходов. Дополнительную неопределённость вносит необходимость принятия временного бюджета, поскольку утверждение полноценного финансового плана осложнено политическим календарем. Оборонный курс. Усиление военной составляющей в японской политике, одобрение роста оборонного бюджета Японией на 2026 год до рекордных 9 трлн. иен ($58 млрд.), или 9,4% по сравнению с 2025 годом. Это означает, что значительная часть государственных ресурсов и политического внимания Токио будет всё в большей степени концентрироваться на задачах внутренней и региональной безопасности, прежде всего в Восточной Азии. В этом плане, в целях усиления защиты береговой линии Япония намерена направить около 100 млрд иен на развертывание комплексов воздушных, морских и подводных беспилотных систем. Переход Японии к рекордному оборонному бюджету, модернизации вооружённых сил и укреплению союзнической архитектуры с США объективно снижает пространство для прежней модели японской внешнеэкономической активности, основанной главным образом на инвестициях, инфраструктурных проектах и «мягкой силе». Влияние политического курса администрации Такаити на Центральную Азию и Узбекистан. Политический курс администрации Санаэ Такаити, ориентированный на укрепление технологического суверенитета и национальной безопасности, предполагает постепенное расширение японской активности в евразийском направлении. В данном контексте формат «Центральная Азия + Япония» приобретает дополнительное стратегическое значение как инструмент диверсификации внешнеэкономических и геополитических связей Токио. Центральная Азия рассматривается как пространство для формирования устойчивых логистических и энергетических маршрутов, а также как регион, способствующий снижению зависимости от отдельных внешних центров силы. Для Узбекистана текущая политическая динамика в Японии открывает возможности для углубления сотрудничества в сфере атомной и возобновляемой энергетики, привлечения японских технологий в области цифровизации и кризисного управления, а также участия в инициативах по диверсификации транспортно-логистических маршрутов. При сохранении стабильности японской фискальной политики взаимодействие может перейти от отдельных проектов к более институционализированному формату долгосрочного стратегического партнерства. В этих условиях Центральная Азия может столкнуться с тем, что японское присутствие в регионе будет всё чаще приобретать не только экономический, но и стратегический оттенок. Японские инициативы могут рассматриваться не просто как развитие сотрудничества, а как элементы более широкой геополитической логики диверсификации цепочек поставок и снижения зависимости от Китая. Соответственно, региональные проекты начинают восприниматься через призму конкуренции крупных держав, даже если сами страны Центральной Азии не стремятся придавать им политизированный характер. В целом, окно возможностей для углубления взаимодействия Центральной Азии с Японией будет напрямую зависеть от устойчивости внутреннего курса Японии и сохранения макрофинансовой стабильности. Резюме. Укрепление позиций Санаэ Такаити и результаты выборов 8 февраля 2026 года отражают не столько персональный политический успех, сколько структурную консолидацию Либерально-демократической партии в условиях внутрипартийной трансформации, внешнеполитической напряжённости и слабости оппозиции. Это помогает вести инновационную внутреннюю политику, о чем свидетельствует решимость в проведении референдума для введения поправок в Конституцию. Получение квалифицированного большинства обеспечило правительству расширенный политический мандат и институциональные возможности для реализации активной фискальной и оборонной повестки. Вместе с тем, устойчивость данного курса будет определяться способностью кабинета сохранить баланс между реформаторской динамикой, макрофинансовой дисциплиной и общественным доверием. Таким образом, изменение оборонных приоритетов Японии одновременно расширяет стратегическое значение Центральной Азии для Токио, но также усложняет контекст сотрудничества. Для Узбекистана это означает необходимость максимально институционализировать экономическое партнёрство с Японией, сохраняя при этом сбалансированную многовекторность и исключая любые элементы внешнеполитической поляризации. Прогнозы. Во-первых, победа ЛДП создаёт институциональное окно минимум на 2-3 года, в течение которого правительство Такаити будет обладать расширенной свободой проведения экономической и оборонной политики. Во-вторых, рост китайского фактора и тайваньской неопределённости практически гарантирует дальнейшее увеличение оборонных расходов Японии и усиление курса на стратегическое сдерживание. Япония будет инвестировать в меры, способные нейтрализовать торговое давление. В-третьих, столь убедительный электоральный результат, вероятнее всего, является пиком текущего цикла, так как к выборам 2028 года общественная поддержка может столкнуться с ограничениями, связанными с бюджетной нагрузкой, социально-экономическими ожиданиями и возможной консолидацией оппозиции. Однако, если двухлетняя программа отмены налога на потребление будет продлена после истечения срока, то доверие общества продолжит быть умеренно высоким и ЛДП во главе с Такаити могут рассчитывать на такой же или даже более благоприятный исход на следующих выборах. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Автор: Жасурбек Хамракулов, студент 3 курса УМЭД Война между Россией и Украиной существенно повлияла на европейскую систему безопасности, выявив слабости в военной готовности и оборонно-промышленном потенциале стран Европы. Приоритетом вновь стала территориальная оборона, ускорился рост оборонных расходов и стал постепенно укрепляться восточный фланг НАТО, включая вступление Финляндии (2023) и Швеции (2024). Одновременно изменения стратегических приоритетов США при администрации Дональд Трампа и дискуссии о распределении трансатлантического бремени усилили обеспокоенность Европы зависимостью от американских гарантий безопасности. Это стимулировало переоценку вопросов стратегической автономии и углубления военного сотрудничества в ряде стран, включая Германию, Францию и Великобританию. Одним из первых шагов на пути к достижению европейской оборонной автономии стала стратегическая инициатива «Готовность – 2030», представленная на заседании Европейского совета 6 марта 2025 года. План предусматривает выделение до €800 млрд для укрепления оборонной инфраструктуры Европы на фоне возросших опасений по поводу безопасности, особенно после приостановки военной помощи США Украине и скандала в Овальном кабинете между Трампом и Зеленским 28 февраля 2025 года. В мае 2025 года Европейская комиссия запустила финансовую программу «SAFE», фонд объемом в €150 млрд, предоставляющий странам ЕС дешевые кредиты на военные проекты. В то же время, на уровне межгосударственных отношений, еще в ноябре 2024 года был учрежден формат «Е5», представляющий собой неформальный механизм встреч министров обороны пяти европейских стран с крупнейшей оборонной экономикой – Франции, Германии, Италии, Польши и Соединённого Королевства, направленный на усиление европейского измерения безопасности в условиях продолжающейся войны в Украине и структурной трансформации оборонной политики ЕС и НАТО. Формат отражает тенденцию к «ядру желающих» внутри Европы, где крупнейшие военные и экономические державы стремятся ускорить принятие решений вне сложных процедур общеевропейского консенсуса, формируя более гибкую и прагматичную модель. На уровне двусторонних отношений, после прихода Фридриха Мерца к власти в Германии, его первый государственный визит был совершен 7 мая 2025 года во Францию, с целью возрождения сотрудничества между крупнейшими странами ЕС, с чем по мнению многих экспертов, не справился его предшественник Олаф Шольц. Ключевым стали намерения сторон создать «франко-германский Совет по обороне и безопасности, который будет регулярно собираться для выработки оперативных решений общих стратегических задач», сказал Макрон. По его словам, Франция совместно с Германией намерена ускорить реализацию совместных программ и разработать новые вооружения в дополнение к танкам, ракетам дальнего радиуса действия и боевым самолетам. Вслед за этим, в рамках 37-го саммита Великобритания-Франция 8–10 июля 2025 года с участием президента Франции Макрона и премьер-министра Великобритании Стармера были продвинуты новые шаги для укрепления оборонной безопасности не только двух стран, но и всей Европы. В частности, стороны запустили «Ланкастер Хаус 2.0», чтобы модернизировать оборонные связи и сформировать «Объединенные силы для крупномасштабных боевых действий», совместимой с НАТО. Вдобавок, Нортвудская декларация вновь подтвердила «решительную приверженность сотрудничеству стран в ядерной области». Вследствие углубления британско-французского сотрудничества по ядерной области стало очевидно, что «любая серьезная угроза Европе теперь вызовет совместный ответ». Спустя неделю, 17 июля 2025 года в Лондоне премьер-министр Великобритании и канцлер Германии Мерц подписали исторический Договор о дружбе и двустороннем сотрудничестве. Центральное место в договоре занимают положения об обороне, представляющие собой обязательство о взаимной помощи, которое обязывает обе страны оказывать помощь в случае вооруженного нападения. Эти положения основаны на Соглашении «Тринити-Хаус» от 2024 года о сотрудничестве в области обороны еще при Олафе Шольце. Договор устанавливает совместную разработку нового высокоточного ударного потенциала для обеспечения обычного сдерживания в Европе. Что еще важнее, был предложен доступ немецким «самолетам-охотникам» за подводными лодками действовать с британских баз, а немецкие экипажи будут проходить обучение на британских морских патрульных самолетах P-8A. Для Стармера оборонный договор с Германией стал продуманным стратегическим шагом, направленным на восстановление тесного взаимодействия с ключевыми европейскими державами после Брексит. Немало важную роль обрел весьма известный «Веймарский треугольник», включающий сотрудничество между Германией, Францией и Польшей. В сентябре 2025 года страны выступили за значительно более тесную интеграцию Украины в европейскую систему безопасности и обороны, подчёркивая необходимость перехода от текущей модели поддержки к более структурной роли Киева в рамках европейских оборонных механизмов. Касательно недавних инициатив, 28 января министр финансов Германии Ларс Клингбейл и его французский коллега Ролан Лескюр провели онлайн-встречу с министрами финансов Польши, Испании, Италии и Нидерландов, что является частью недавно предложенного формата «E6», который направлен на укрепление более тесных связей в сфере обороны между этими крупными экономическими игроками. Предложение было охарактеризовано как «двухскоростной» подход, направленный на то, чтобы обойти более медленное принятие решений на основе консенсуса всеми 27 государствами-членами ЕС, особенно по мерам, связанным с обороной. Одним из четырех изложенных пунктов программы является увеличение расходов на оборону, как утверждает Клингбейл. В сочетании с этими инициативами, в бюджете Германии на 2026 год Бундесверу выделено €82,69 млрд, а также дополнительные €25,5 млрд из специального оборонного фонда. Мерц публично заявил о своем стремлении к тому, чтобы Германия стала «самой сильной армией в Европе», подтвердив на недавнем Всемирном экономическом форуме в Давосе планы увеличить расходы на оборону до 5% ВВП. В более широком контексте твердая позиция европейских лидеров о том, что только Гренландия и Дания могут решать будущее Гренландии, после возобновления общественного давления со стороны президента США в отношении датской территории, сподвигло Европу задуматься о новых институциональных реформах в сфере безопасности. На фоне проведения Мюнхенской конференции по безопасности министр обороны Джон Хили Великобритании заявляет, что расходы на гиперзвуковое оружие большой дальности превысят £400 млн в текущем году. Правительство также подчеркнуло важность совместной разработки ракет с Францией, Германией и Италией. Сам премьер-министр Великобритании на Мюнхенской конференции заявил о «срочной необходимости» углубления оборонного сотрудничества между Великобританией и Европой. Он отметил, что спустя десять лет после Брексит Великобритания стремится к новому этапу отношений, обусловленному долгосрочной угрозой со стороны России и необходимостью для Европы брать на себя большую ответственность за собственную безопасность. Стармер поддержал возобновление переговоров о возможном присоединении Великобритании к программе «SAFE», а также рассматривает идею создания межправительственного европейского оборонного механизма, открытого для всех европейских демократий. При этом премьер подчеркнул, что усиление европейской оборонной автономии не означает ослабления связей с США или отхода от НАТО назвав Альянс «самым эффективным оборонным союзом в истории» Риторика европейцев по отношению НАТО еще раз доказывает, что доверие к альянсу как гаранту безопасности до сих пор не исчерпало себя, даже на фоне угроз по отношению к Гренладнии. Несмотря на стремления и умеренные шаги европейских лидеров, существуют пункты, где их интересы и приоритеты не всегда совпадают. Одна из недавних крупных оборонных инициатив, программа «Будущая боевая воздушная система» (FCAS), нацеленная на создание европейского истребителя шестого поколения в сотрудничестве Эйрбас, Дассаулт Авиэйшн и Испании, оказалась в серьёзном кризисе из-за глубоких разногласий между промышленными и государственными партнёрами по ключевым вопросам управления проектом, технических требований и стратегических приоритетов, особенно между Парижем и Берлином. Франция настаивает на разработке единого самолёта с возможностью нести ядерное вооружение и запускаться с авианосцев, чего Германия не считает необходимым, в результате чего прогресс был серьёзно заторможен, и программа оказалась «на грани коллапса». В ответ руководители «Airbus» предложили компромисс, вариант с двумя различными истребителями, объединёнными общей цифровой системой, чтобы сохранить сотрудничество, но это решение пока не снимает фундаментального конфликта интересов. На этом фоне обсуждаются возможные альтернативы, где Германия может усилить закупки американских F-35, а Франция, по мнению некоторых аналитиков, начнет развивать собственный истребитель, если общее европейское решение будет недостижимо. Ситуация подчёркивает, что существуют сложности формирования интегрированных европейских оборонных проектов. Совокупность вышеперечисленных инициатив позволяет говорить не просто об расширении сотрудничества, а о постепенном формировании «функционального ядра» европейской обороны, центром которого становятся страны как Германия, Франция Великобритания и Польша. Эти три государства обладают крупнейшими военными бюджетами в Европе, развитой оборонной промышленностью и, в случае Парижа и Лондона, ядерным потенциалом. Однако это «ядро» пока носит гибридный и неполностью институционализированный характер. Великобритания действует вне рамок ЕС, продвигая межправительственные механизмы, открытые для всех европейских демократий, тогда как Франция традиционно делает ставку на усиление европейского измерения внутри ЕС. Германия, в свою очередь, занимает промежуточную позицию. Поддерживая углубление европейской интеграции, Берлин одновременно сохраняет тесную зависимость от трансатлантических решений, что проявляется, например, в закупках американских систем вооружений. Кризисные ситуации, как при программе FCAS, демонстрирует, что различия и требованиях к вооружению и распределении промышленной ответственности могут тормозить интеграцию. Таким образом, новое ядро европейской обороны действительно формируется, но его характер пока остаётся не централизованным. Сотрудничество, с большей вероятностью, будет опираться на пересекающиеся двусторонние и многосторонние инициативы, объединённые общей целью повысить европейскую ответственность за безопасность. Стоит ожидать, что приоритетом является выстраивание баланса между стратегической независимостью ЕС и трансатлантическим союзом, при котором развитие европейской обороны будет усиливать европейский контингент. В данном сценарии действия нового ядра внутри НАТО будут направлены на снижение избыточной зависимости от США без подрыва структуры коллективной обороны. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Современная архитектура европейской безопасности, десятилетиями базировавшаяся на американских гарантиях и концепции «конца истории», сегодня переживает значительную трансформацию. События последних лет продемонстрировали, что эпоха минимальных расходов на оборону под защитой трансатлантического партнёрства проходит через период существенных изменений. Трансформация глобального порядка, характеризующаяся изменением баланса сил между великими державами, ставит перед Европейским союзом важные стратегические вопросы. Ситуация осложняется тем, что Соединенные Штаты в своей Стратегии национальной безопасности на 2025 год призвали «сопротивляться нынешнему курсу Европы», а введение торговых пошлин в отношении партнёров показало необходимость пересмотра существующих договорённостей. Даже при сохранении формальных обязательств по статье 5 Североатлантического договора, стратегические приоритеты США смещаются к управлению конкуренцией с Китаем. Для обеспечения своей безопасности и защиты интересов граждан Европе целесообразно перейти к более активной роли в вопросах обороны, развивая собственный интегрированный военный потенциал. Исторически сложившаяся зависимость Европы от США в вопросах обороны создала опасную иллюзию безопасности, которая привела к деградации национальных вооруженных сил и глубокой фрагментации военно-промышленного комплекса. Роль Соединенных Штатов в системе европейской безопасности традиционно была весьма значительной, включая не только предоставление гарантий безопасности, но и обеспечение критически важных возможностей, без которых европейские вооружённые силы имеют ограниченные возможности для ведения длительных операций высокой интенсивности. Речь идет о стратегической разведке, спутниковой связи, дозаправке в воздухе и тяжелой транспортной авиации. Конфликт в Украине продемонстрировал, что европейские армии, адаптированные под международные миссии и кризисное реагирование, нуждаются в развитии возможностей для ведения высокоинтенсивных операций, где решающим фактором становится не только технологическое превосходство, но и масштаб производства, логистика и устойчивость оборонного заказа. Даже при урегулировании ситуации в Украине сохраняется необходимость поддержания надёжной системы безопасности: Россия продолжает укреплять свой военный потенциал, что требует от стран НАТО поддержания постоянной готовности на восточном направлении. Пока архитектура европейской безопасности опирается на трансатлантическое партнёрство и американские гарантии, проекты развития европейской оборонной автономии имеют определённые ограничения. На этом фоне показательно заявление канцлера Германии Фридриха Мерца о начале переговоров с президентом Франции Эммануэлем Макроном и премьер-министром Великобритании Киром Стармером относительно возможного расширения французских и британских гарантий ядерного сдерживания на европейский уровень, что фактически переводит ранее теоретическую дискуссию о «европеизации» их ядерного потенциала в плоскость практической политики. Анализ текущего состояния возможностей стран Евросоюза в области обычных вооружений выявляет фундаментальный парадокс: при совокупных военных расходах, превышающих 290 миллиардов евро, реальная боеспособность Европы остается низкой. Несмотря на то, что страны НАТО договорились увеличить расходы до 3,5% ВВП к 2035 году, одна лишь финансовая составляющая не способна решить структурную проблему. Значительный оборонный бюджет США, приближающийся к 1 триллиону долларов, позволяет Вашингтону инвестировать в научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы (НИОКР) суммы, сопоставимые с общими военными бюджетами крупнейших европейских стран вместе взятых. Это создает ситуацию технологического разрыва, где приобретение американского вооружения часто становится для Европы предпочтительным решением с точки зрения соотношения цена-качество. Основная возможность для повышения эффективности европейских подходов связана с усилением координации и устранением дублирования функций на национальном уровне. Главным ограничителем остаётся институциональная архитектура ЕС: решения в области обороны по-прежнему требуют консенсуса, а различие стратегических культур (от польской мобилизационной логики до южноевропейского приоритета Средиземноморья) создаёт определённые сложности для единого планирования. Каждая страна стремится поддерживать собственную промышленную базу, что ведет к производству относительно небольших серий вооружений и затрудняет реализацию эффекта масштаба. Министерства обороны европейских стран иногда проявляют осторожность в вопросах интеграции, что связано с желанием сохранить существующие структуры и контракты национальных компаний.  По оценкам экспертов, ежегодные потери от отсутствия интеграции в оборонной сфере составляют от 25 до 30 миллиардов евро, а совместные закупки могли бы сократить расходы на перевооружение вдвое. Для сравнения: если США эксплуатируют один основной тип боевого танка М1 «Абрамс», в армиях европейских государств их насчитывается семнадцать различных типов. Аналогичная ситуация наблюдается в отношении боевых машин пехоты, артиллерийских систем и авиации. Такое многообразие вооружений создаёт логистические вызовы, усложняя совместные операции без дополнительной координации и поддержки, что в условиях смещения фокуса США в сторону Индо-Тихоокеанского региона требует внимания. Показательным примером является программа истребителя пятого поколения F-35. Масштабные закупки этого самолета Германией, Польшей и Нидерландами означают технологическую зависимость от американских партнёров. Приобретая F-35, европейские страны получают доступ к передовой цифровой экосистеме, что обеспечивает высокий уровень технологических возможностей при сохранении определённой взаимозависимости. При этом около 78% всех оборонных закупок европейских стран за последние два года были направлены внешним поставщикам, преимущественно американским компаниям через механизм «Зарубежных продаж военного оборудования» (Foreign Military Sales). Это отражает конкурентоспособность американской оборонной промышленности, однако также указывает на необходимость развития европейской технологической базы для обеспечения большей сбалансированности. Конфликт в Украине показал важность диверсификации источников поставок: европейское производство столкнулось с трудностями при восполнении дефицита снарядов калибра 155-мм, а высокотехнологичные системы, такие как «Хаймарс», ракеты «Пэтриот» и разведывательные данные в реальном времени, поступали преимущественно от американских партнёров. Это подчёркивает важность развития собственных производственных возможностей для повышения устойчивости европейской системы безопасности. Фрагментированность оборонного заказа влияет на экономическую эффективность, создавая дополнительные бюджетные нагрузки для европейских государств. В современных условиях оборона рассматривается не только как статья расходов, но и как важная составляющая промышленной политики Европы: производство боеприпасов, беспилотных систем, средств кибербезопасности и космической разведки может способствовать поддержанию технологической конкурентоспособности ЕС в целом. Нынешняя геополитическая ситуация поставила Европу перед необходимостью переосмысления основ трансатлантических отношений, когда концепция «разделения ответственности» приобретает практическое значение. Бюджетные ограничения в США могут способствовать корректировке американского присутствия в различных регионах. Как следствие, ЕС стоит перед выбором: либо развитие интеграции в области обороны и укрепление своей роли как самостоятельного игрока в сфере безопасности, либо сохранение текущего статуса, при котором возможности континента в значительной степени зависят от внешних факторов. Развивая концепцию более интегрированных оборонных структур, ЕС может создать эффективные координационные механизмы. Речь идет о поэтапной интеграции, первым этапом которой может стать формирование Сил быстрого развертывания численностью от 50 до 100 тысяч человек, где значительный вклад могли бы внести страны с существенными военными возможностями, такие как Испания и Италия. Эти силы должны обладать единым командованием и координироваться с вооружёнными силами государств Восточной Европы. Важнейшим инструментом реализации этой стратегии является финансовая интеграция, включая возможное введение «европейских оборонных облигаций» для долгосрочных инвестиций в инновационные разработки. Для полноценной автономии Европе целесообразно интегрировать не только закупки, но и разведывательное сотрудничество, создав единую «Службу разведывательного сотрудничества ЕС» и Европейский совет безопасности с участием Великобритании. Важным практическим шагом может стать назначение европейского генерала на пост верховного главнокомандующего объединенными силами в Европе, что будет отражать возросшую роль европейских государств в обеспечении собственной безопасности. Подобные меры находят поддержку общественности: согласно опросам, лишь 19% европейцев в полной мере доверяют своим национальным армиям, тогда как 60% положительно оценивают идею общеевропейских оборонных структур. Политическая воля к таким изменениям постепенно формируется: ведущие политики активно обсуждают возможность передачи части полномочий по координации закупок на наднациональный уровень. Путь к стратегической автономии потребует от европейских лидеров баланса между национальными интересами и коллективными целями безопасности. Более самостоятельная Европа может стать более эффективным и предсказуемым партнером для США, способным самостоятельно решать задачи по стабилизации в соседних регионах, тем самым позволяя американским партнёрам концентрировать ресурсы на глобальных приоритетах. Развитие европейского военного потенциала рассматривается не как ослабление трансатлантического партнёрства, а как способ его укрепления через более сбалансированное распределение ответственности. На пути к этой цели существуют различия в подходах между странами, обусловленные историческими особенностями и различными стратегическими культурами, однако совместные проекты по разработке истребителя нового поколения и танковых платформ создают основу для новой модели сотрудничества. Таким образом, более интегрированная и эффективная европейская система обороны позволит континенту играть более активную роль в определении контуров будущего мироустройства и укрепит трансатлантическое партнёрство на более равноправной основе. Стратегическая автономия рассматривается не как альтернатива существующим альянсам, а как важное условие обеспечения европейской безопасности в изменяющейся международной обстановке. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В аналитической статье Наргиза Умарова рассматривает причины активизации инфраструктурной политики стран Центральной Азии в отношении Афганистана и её влияние на формирование новой архитектуры региональной взаимосвязанности. Автор подчёркивает, что государственные визиты лидеров Казахстана и Узбекистана в Пакистан в начале 2026 года отражают переход региона к более прагматичной модели сотрудничества, основанной на развитии транспортных коридоров, промышленной кооперации и энергетической взаимозависимости. В центре анализа – ускоренное продвижение трансафганских железнодорожных проектов и создание новых маршрутов по оси «Север–Юг». Особое внимание уделяется западной трансафганской железной дороге и проекту «Узбекистан–Афганистан–Пакистан», которые рассматриваются как ключевые элементы формирования альтернативных путей выхода Центральной Азии к Индийскому океану через пакистанские порты. По мнению автора, растущий интерес к этим инициативам связан не только с географической изолированностью региона, но и с изменениями глобальной логистики на фоне геополитической нестабильности. Наргиза Умарова также анализирует взаимосвязь транспортных проектов с энергетической инфраструктурой, включая развитие газопровода ТАПИ и участие внешних акторов. Она отмечает, что усиление транзитных амбиций государств региона требует более тесной координации между странами Центральной Азии, поскольку конкурирующие инициативы могут снизить общий политико-экономический эффект. В заключение автор делает вывод о необходимости институционализации диалога между странами региона и выработки согласованной стратегии взаимодействия с Афганистаном и Пакистаном. По её мнению, только синхронизация инфраструктурных проектов позволит Центральной Азии укрепить свою роль в формирующейся евразийской транспортной системе. Читайте статью на сайте CACI Analyst * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В своей аналитической статье Наргиза Умарова рассматривает, как Иран стал центральным игроком в продолжающейся реорганизации евразийских транспортных маршрутов. На фоне геополитической нестабильности, санкционного давления на Тегеран и сбоев в работе Северного коридора, в статье показано, как Иран активизирует транспортную дипломатию с центральноазиатскими государствами, чтобы позиционировать себя в качестве ключевого сухопутного моста, связывающего Восточную Азию, Ближний Восток и Европу. Южный коридор представлен не как абстрактная альтернатива, а как практический ответ на изменение географии торговли и растущие риски на традиционных маршрутах. Основной аргумент статьи заключается в том, что Южный коридор согласует стратегические интересы сразу нескольких игроков. Для Китая, ограниченного морской небезопасностью и войной в Украине, трансиранские маршруты предлагают технически эффективный, удобный для контейнерных перевозок наземный вариант для экспорта высокоценных товаров в ЕС. Для Ирана крупномасштабные инвестиции в железнодорожную инфраструктуру, включая новые транзитные коридоры и трансграничные соединения, призваны укрепить его роль как кратчайшего сухопутного маршрута между Востоком и Западом. Для Центральной Азии участие в этих проектах повышает конкурентоспособность транзита, диверсифицирует экспортные маршруты и снижает чрезмерную зависимость от какого-либо одного коридора или партнера. В своих выводах автор подчеркивает, что стратегическая ценность Южного коридора выходит за рамки логистики. Доступ к иранским портам на Персидском заливе и в Индийском океане открывает новые северо-южные измерения для торговли Центральной Азии, укрепляя глобальную связность региона. В то же время она утверждает, что для устойчивого прогресса потребуются гармонизированная транспортная политика, унифицированные стандарты документации и коллективный подход к управлению геополитическими рисками, связанными с Ираном, что делает транспортную дипломатию ключевым инструментом долгосрочной стратегической автономии Центральной Азии. Читайте на CACI Analyst * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.